Про Надю

Зимой рано темнеет. Недавно был обед, а уже вон и зорька вечерняя, полыхает по небушку, заглядывает в окно, озаряет горницу, крася привычные вещи в дивный цвет. Стучит что...

Зимой рано темнеет.
Недавно был обед, а уже вон и зорька вечерняя, полыхает по небушку, заглядывает в окно, озаряет горницу, крася привычные вещи в дивный цвет.

Стучит что ли кто? Что — то Пеструшка не забрехал, поблазнилось видно.

— Петровна, Петровна, дома ли?

— Аюшки, ктой-то там?

Лениво залаял, захрипел Пеструшка, старый, как и сама хозяйка кобелёк, выползая откуда-то из-под крыльца.

— Кто?- спросила снова

-Я, тёть Паша, Игнат Сиверцев

Бабушка прикрикнула на Пеструшку, загнала его в тёплую норку, открыла дверь, стоя на пороге подслеповато щурилась

— Председатель, ты што ли?

— Ну

— Проходи, ково стоишь тама

Она пошла обратно, в тепло, приглашая мужчину пройти, тот закрыл быстро двери сенок, шагнул в избу.

Зашёл, стоит мнётся

— Ну, проходи, чай будешь? А то можа, поешь, Игнаш?

— Да не, чаю вот попью.

— Давай, проходи. Раздевайся, всё один, Игнаш?

— Ну, тёть Паша. Один. Ну как один, с Мишкой. Работы полно, не до личной жизни, да и не заменит Мишке никто родную мать.

— На, поешь вот шаньгу, тоже напекла, а кому? Одна я, Матрёнины в се в город перебрались. Та тоже напекёт на целую семью и давай по соседям раздавать, — смеётся в сухой кулачок бабушка.

— Воот, тёть Паша, я поэтому и пришёл к тебе.

Не пустишь к себе жильцов?

Места у тебя много, а мы дровами обеспечим, бесплатно, сверху ещё пять рублей из сельсовета приплачивать будут. Ну картошку, морковку из колхоза. Молоко если надо, талоны выпишем.

— Да стой ты, затрындел, а кто жильцы то, Игнаш?

— Муж с женой специалисты молодые, он врач, она учительница.

Петровна пожевала губами

-А не буйные? Врач, так поди пьяница? Помнишь, у нас коновал был, Сизов, а дак ты ишшо малой был, ой умора была…

-Не, тёть Паша, не пьяница, серьёзные, молодые, из самой Москвы! Они хорошие. Завтра приезжают, дядь Вася на станцию поедет встречать.

-Ну дак чего? Пушшай живут, ну. Главное чтобы не пьяницы, не люблю.

-Нет, я вам слово даю. А если чего, мы быстро их, -Захар показал движение, будто кого пинает, — ну всё, тёть Паша, договорились?

-Да милок. Веди своих жильцов.

Я пока тама открою комнату, да протоплю, или уже утром, стой Захар, вот сумасшедший, понёсся. Стой, говорю, на-ка, шанег Мише, отнеси, да сам завтра позавтракаешь.

-Спасибо, тётя Паша

-Давай, беги.

Назавтра Игнат привёл жильцов к тёте Паше.

Он, высокий, статный, пальто с чёрным воротником, шапка пирожком, прямо начальник, — подумала тётя Паша, на ногах мужчины были надеты не пимы, как у деревенских мужиков, а ботинки.

Тётя Паша сразу окрестила его франтом, лицо у него было красивое, холёное, с чёрными глазами немного на выкате, острым сухим носом, поджатыми, вытянутыми в ниточку губами.

Важный, думает тётя Паша, прямо начальник.

— Владимир Александрович, — протянул важный руку, тёте Паше, и крепко пожал протянутую в ответ сухую ручку бабушки Паши.

-Надя, — вышла из-за важного девушка, — Надежда Ивановна, — поправилась девушка.

-А я, баба Паша, — сказала старушка, проходите вот ваша комната. Печку недавно протопила.

Комната была большая, чисто выбеленная, два окна, с весёлыми белыми занавесочками на которых были вышиты красные петушки.

Большая кровать с вышитым подзором, пущенным по низу и накрыта сверху розовым покрывалом.

На кровати большая гора подушек, поверх лежит аккуратная, белая накидка.

Между окнами стоит большой комод, на котором тоже лежит белая, кружевная салфетка, стоят разные фигурки.

У другой стены стол, большой, массивный, такой с места не сдвинешь, рядом пристроился небольшой диванчик, у кровати большой шкаф, тоже старинный, на полу домотканые половички.

Тепло светло, чисто.

-Ну вот, — сказал Игнат, — располагайтесь, ну, тёть Паша, как договорились, дрова, там что ещё…

-Хорошо, беги уже. Стоит, ногами перебирает, как конь с тойле, беги, сами разберёмся. Он хороший, Игнат-то молодой, а уже председатель,- это уже обращаясь к жильцам сказала, -на нём два колхоза, Дружба и Заветы Ильича, наш вот.

Крутится, у него жены нет, пацан остался, годов семь ему, Мишка. Ну ладно, обустраивайтесь, не буду мешать.

По внешнему виду, бабе Паше понравилась Надя, очень, а вот супруг её не очень.

Надменный какой-то, важный, словно гусь, думает баба Паша.

-Надя, я тебе обещаю, мы долго здесь не задержимся. Папа сказал, что нужно потерпеть год, и потом он вытащит меня…нас…обратно в Москву.

Надя послушно кивала головой и тихо улыбалась.

 

Ей понравилась бабушка, понравилась эта чистая комнатка, даже этот уставший, замученный председатель.

Владимир с Надей обустраивались на новом месте, мужчине всё было не по душе, но нужно было терпеть.

Спорить с отцом не было смысла, он догадывался, что папа это сделал потому, что сын ослушался его, и не женился на Людмиле, дочке нужного для отца человека.

Но Вова полюбил Надюшу, эту чистую, открытую девушку. Ничего, пройдёт время и папа с мамой тоже полюбят Надю.

Надя работала в школе, а Володя лечил жителей нескольких деревень сразу. Был он хорошим доктором, люди сначала не приходили, не доверяя ему, а потом повалили потоком, да так, что Володя приходил домой и едва поужинав доползал до кровати и сразу же засыпал.

В один из таких вечеров, Володя застал дома гостью

— Вова, познакомься, моя коллега Полина.

Полина была высокая, почти вровень с Владимром, блондинка с короткой стрижкой, большие синие глаза, пухлые губы, вся такая плотная, смачная, как сдобная булка, что стряпала кухарка Евдокия, в Володиной семье.

Полина играла на гитаре.

Закинув одну пухлую, белую ногу на другую, да так, что была видна кромочка её бесстыже-розовых трусов, из под не очень длинного платья.(Прям с ума свела Володю эта кромочка трусов, во сне снилась, на белых сдобных ляжках Полины)

Она тихонько перебирала пухлыми белыми пальцами, с накрашенными красным лаком ногтями, струны гитары, чуть склонив голову на бок, и пела грудным голосом про отворённую калитку, любовь шута и королевы, белые туфельки на промокших ножках красавицы.

Пошлость? Конечно пошлость, но от всей Полины, веяло этой пошлостью, вульгарщиной, тем, что сводит с ума добропорядочных мужчин.

С Наденькой , сдобную Порлину не сравнишь, Наденька умница, вся чистенькая, ухоженая, коротко стриженые прямые ноготки никогда не знавшие лака, с мылом вымытое лицо, тугая коса перекинута через плечо. Вся фигура Наденьки какая-то мальчишечья, суховатая, а вот Полина…

Летом Надя сообщила Владимиру, что беременна.

— Ах, поморщился Володя, — Надюша, ну как это не вовремя.

Он начал её уговаривать избавиться от ребёнка, и они первый раз по-крупному поссорились.

Володя не пришёл ночевать, остался в больнице, а Надя полночи проплакала.

Но всё же она настояла на своём, и весной, с первой изумрудной зеленью, родилась на свет девочка, красный сморщенный комочек, по имени Мария, Маша, Машенька, Манечка, Маняша.

И все эти имена принадлежали одной маленькой девочке.

Владимир всё чаще раздражался, оставался ночевать в больнице, Надюша всё чаще сидела дома одна с ребёнком, в такие дни баба Паша старалась развлечь и отвлечь молодую женщину.

Она стучала к ней в дверь, протискивалась бочком, забирала плачущую Машеньку, и давала Наде отдохнуть.

Однажды Володя не пришёл ночевать, днём его тоже не было, а к вечеру прибежала девчонка, дочка санитарки Анны, и передала бумажку для Нади.

Надя прочитала, потом ещё раз и упала на пол.

Завернув кричащую Машеньку, уложив Надю в кровать, накапав той капель сердечных, баба Паша отправилась в больницу, к Владимиру.

Но там сказали, что доктор уехал ещё вечером вчера, велел передать бумагу сегодня вечером, и лишь потом узнали, что Владимир уехал навсегда, бросив жену и маленькую дочь.Год его мучений подошёл к концу, пап позаботился быстрее забрать сына, правда одного.

Вслед за ним рассчиталась и уехала Полина.

Так Надя и Маша остались в деревне, с красивым названием Соловьи, а колхоз назывался Заветы Ильича.

Бабушка Паша во всём помогала Надюше. И справиться с болью от предательства, и с малышкой.

Надя, посоветовавшись с бабушкой Пашей вышла на работу, оставляя на неё Машеньку.

Сидя вечерами, наблюдая как Надюша проверяет тетрадки, покачивая тихонечко Машу, баба Паша чувствовала душевное тепло.

Они шли пить вечерний чай, и тихонечко делились своими жизненными историями.

-Я восьмая в семье была, — течёт тихий говорок, как ручеёк, бабы Паши. Как краски пришли, а это мне едва тринадцать исполнилось, так отец меня в соседнее село, за одиннадцать вёрст, старому вдовцу и сосватал. Приданного у меня не было,бедные мы были дак тот вдовец что-то ещё дал отцу, взамен меня, тёлку что ли.

У вдовца сын был, старше меня, Егорушка, хороший, ой хороший парнишка в войну сгинул, вот Матрёна к нам ходит, бабочка его.

-Баба Паша, да что же, неужто в тринадцать лет вас замуж отдали?

-Да милая. Время такое было, у отца окромя меня ещё семеро ртов, да сам с матерью, да бабка, мать его.

Вот он меня отвёз, а я пока батюшка добирался по дороге, лесом домой прибежала, он опять отвезёт, а я опять сбегу. Ой, было дело.

Так и бегала.

Избил он меня, матери настрого приказал не приближаться, и сёстрам, и бабке. Строгий батюшка был, да и боялся видно, что вдовец тётку назад затребовает.

Бросил в овине, сильно мне досталось.

Настёнка, младшая, проберётся пока сеструшки караулят стоят, губы смочит водой, протрёт там что, а лежу на животе, спина вся единая рана.

Приехал он, мужик-то мой, говорили сеструшки, потребовал у отца отдать меня, вынес на руках, так и нёс, до телеги.

А после, как кпривёз, домой занёс.

У него мать ещё живая была, вот они меня и выходили. Свекровь и муж мой Савелий Ипатьевич.

Хороший, золотой души человек окзался.

Я, ить, у него, как у Христа за пазухой жила пожалел меня, махонькую, трогать не стал.

А потом, как осьмнадцать мне исполнилось, уже матери его не было, призвал меня и сказал, что отпускает, и приданное даст за мной.

Да я никуда не пошла, время смутное началось, да и привыкла я, и полюбила его, как мужчину.

Бог нам не дал детушек, видно тогда в овине всё отморозила себе.

Двадцать лет ещё, как муж и жена прожили! О как девка. Внуки, это Егорушкины ребята,того, что в войну проклятущую сгинул, уже и правнучата взрослые.

А родных бог не послал.

Теперь вот, вы с Манечкой у меня есть.

Плачет Надя, рассказывает свою историю.

Помнит маму, молодую красивую, помнит папу, в военной форме. Помнит звёзды, яркие, слово Кремль помнит, имя Надя помнит.

Потом поезд, писать хочет, остановились. Там не мама, там другая мама, всё это урывками помнит, вспышками.

Пошли с другой мамой пописать, в кустики, смотрит мама побежала, огонь, грохот. Мама сказала стоять там, а сама побежала.

Потом Надя куда-то шла. Её нашла женщина, заплаканную, грязную, бредущую по полю, уже знали, что немцы разбомбили состав, в котором был вагон с детьми.

Женщина привела Надю домой, у неё было много детей, зиму она прожила у неё, а весной забрали в детский дом.

Надя ничего не знала, знала только имя Надя, знала что есть кремль и мама с папой.

После войны отправили весь детский дом в Москву, думали что найдутся родственники.

Многих детей разобрали, нашлись родители, братья сёстры или другие родственники. Только Надю никто не искал.

Так и осталась до самого выпуска, в детдоме.

Потом поступила в пед, на учителя начальных класов, встретила Владимира, вышла замуж.

Его родители были против…

Вот и вся история Надюшина.

Она уже спокойно могла говорить про мужа, почти без слёз.

Ещё к ним частенько заглядывал Игнат. Женщины заставляли его поесть, и передавали чего -нибудь Мишке.

Миша учился в школе, у Нади в классе.

Иногда она брала мальчика домой, вместе делали уроки, он помогал Наде натаскать дров, воды, играл с подросшей Машенькой.

Вечером забегал Игнат, они заставлляи его попить с ними чай, забирал Мишку и они шли домой, в своё холостяцкое жильё.

Конечно в деревне поползли слухи, что мол, председатель-то, к учительше бегает.

Пришёл однажды Игнат, долго мялся, что-то говорить пытался, а потом позвал Надю замуж, а та согласилась.

Владимир, супруг её, давно письмо прислал, что она теперь женщина свободная, пусть зла на него не таит, про ребёнка совсем ни слова.

Стали жить вместе, бабу Пашу конечно не забывали, с собой забрали.

Большая теперь семья у Игната, домой идти хочется.

Дети продросли, бабу Пашу схоронили, долгую жизнь старушка прожила.

Надя всё курсы повышения всякие проходила, завучем уже стала.

Вот её отправили на слёт учителей в Ленинград.

Поехала, стоит в холле, смотрит женщина в годах уже, смотрит на неё, взгляда не отводит и Наде она кого-то напоминает, совсем смутно.

Потом женщина подошла к Наде и спросила

-Простите, вас ни Люба звать?

-Нет, — улыбается Надя, — Надежда я.

-Удивительно как вы похожи на одну хорошую женщину, просто удивительно.

Надя возьми и раскажи свою историю.

Та женщина разволновалась, Эмма Григорьевна её звали, и сказала, что она жила по соседству с одной семьёй, до войны. Там муж военный, жена врач, и у них была дочка Любочка.

В войну они растерялись. Сначала мужа призвал на фронт, потом жену, а дочку они отправили в Сибирь, но состав разбомбили.

Муж Константин, а жена Надежда, Наденька, Надя.

Они приезжали после войны, их дом уцелел, но несмогли пережить потерю дочки.

Костантин уехал в Москву, он оттуда родом, а Надя осталась в Ленинграде, живёт по другому адресу, она так и не завела семью.

Надя мало поверила в то, что она и есть та пропавшая девочка, мало ли врачей и военных в стране, мало ли составов разбомбили фашисты. Но всё же она не могла уехать, не убедившись в том, что это просто совпадение.

Они поехали с Эммой Григорьевной в госпиталь, где до сих пор трудилась Надежда, мать той девочки Любочки.

Женщины тепло встретились, обнялись. а потом Надежа Давыдовна увидела Надю…

Она стояла и молчала.

А Надя плакала, она узнала маму

-Родинка на шее, — шепчет Надюша, — родинка на шее, я всегда её гладила и целовала

-Да, плачет Надежда Эдуардовна, да. А у тебя родимое пятно, под коленом, круглое, с тёмными краями

-Да, под правым…

-Живая, живая…дочушка, кровиночка моя…Костя, Костя не знает?

-Нет, случайно встретила Эмму Григорьевну, я ей показалась похожей на вас..ттебя, — сказала с запинкой

-Ты просто вылитая я.

Так Надя которая на самом деле являлась Любой, нашла маму.

А потом и папу.

Через тридцать с лишним лет, после того, как потерялась, потеряла своё имя, свою фамилию, женщина нашла своих маму и папу…

Они не хотели её отпускать от себя ни на минутку, но у Нади- Любы, была своя жизнь.

Сколько радости доставили минуты воссоединения семьи, сколько пробелов заполнилось в биографии молодой женщины.

Папа на пенсии, преподавал военную кафедру, он жил какое-то время с женщиной, но любил свою Надю, и всю жизнь корил и её, и себя, за то, что не сохранили любимую дочку Любочку.

Теперь, когда Любочка нашлась, хоть и не привычно звать её Надя, да всё равно, лишь бы была жива дочка и здорова, теперь он почувствовал облегчение, и стал чаще созваниваться, приезжать в гости и звать к себе Надю-жену, хоть и бывшую.

Надя-Любаша, родила ещё мальчика, Костика, в честь дедушки назвали.

Большая, дружная семья образовалась у Нади с Игнатом, детей выучили, в люди вывели. Ни на минуточку не пожаллеа, что осталась тогда с мужем.

Дети внуков на лето привозили.

Миша военным стал, Маша врачём, а Костик на учителя выучился и вернулся в родное село.

Часто думала Надя, почему она не запомнила своё имя, почему именно мамино ей впечатлосоь в память, и с днём рождения почти угадали, записали в сентябре когда нашли её, а настоящий день рождения в октябре.

Так и прожила жизнь с двумя именами, для мамы с папой и других родственников Люба, а для остальных Надя.

источник

Понравилось? Поделись с друзьями:
WordPress: 7.32MB | MySQL:66 | 0,300sec