Теперь он будет только мой 4

Катя впервые чувствовала себя спокойно в доме Усачихи. То ли старуха распространяла вокруг себя умиротворение и покой, то ли забота о дочке поглотила все внимание Кати и отвлекала...

Катя впервые чувствовала себя спокойно в доме Усачихи. То ли старуха распространяла вокруг себя умиротворение и покой, то ли забота о дочке поглотила все внимание Кати и отвлекала от остального, то ли атмосфера уютного маленького дома сказалась, только Катя перестала метаться, посвящала всю себя заботе о девочке. Василия она не вспоминала.

В доме не было ни одного зеркала.
— Чего любоваться на себя старую, — сказала бабка Полина.

И Катя перестала думать о своей внешности, сравнивать себя с другими. Теперь ей важна только дочь. Целыми днями она занималась ребёнком, помогала Усачихе по дому. Снег растаял, пора готовиться к огородному сезону. Работы много.

К Усачихе приходили из других деревень. Стучали в низкое окошко, как когда-то Катя, ранним утром или с заходом солнца. Расплачивались за помощь молоком, яйцами и другими продуктами. На то и жили, да что-то осталось от зимних запасов с огорода.

Катя гуляла с девочкой на задворках избы, избегала людей. Девочка крепла. Молоко коровье и деревенский воздух творили чудеса. Василиса набрала вес. Из недоношенной замухрышки превращалась в нормального ребёнка.

В мае Усачиха начала заготавливать травы. Все стены были увешаны пучками сушёной травы, отчего в доме стоял стойкий горьковатый запах. Ещё придя сюда впервые, Катя обратила на него внимание.

В тёплые безветренные дни Катя приматывала Василису шалью к своей груди и ходила вместе с бабкой Полиной за травами. Внимательно слушала названия, для чего какая трава, когда собирать.

Раньше Катя не задумывалась, почему Усачиху не видать в деревне. А теперь и сама стала незаметной для других, словно и нет её. Лишь только плачь младенца сообщал, что в доме есть жизнь. Бабка Полина одобрительно наблюдала, как Катя заботиться о дочке, прирастает к ней.

Единственный раз Катя шла по деревне, когда ходила регистрировать девочку после приезда. Шла, опустив голову, стараясь не думать о любопытных взглядах за трепещущими занавесками на окнах домов, торопясь спрятаться.

Про себя звала дочку Васильком. Язык не поворачивался произнести имя Вася, как обычно, уменьшительно называют Василис.

— А кто вас научил лечить травами? – однажды спросила Катя Усачиху.
Они сидели на поваленном дереве, отдыхая. На груди в платке посапывала Василёк.

— Мой отец пил, бил мать, да и мне не раз перепадало. Когда он умер, казалось, жить да жить, но у мамы обнаружили чахотку. Она пережила отца на два года. Мне тогда было лет тринадцать. Соседи, а жили мы в коммунальной квартире, шептались, что меня в детдом отдадут, решали, кому наша комната достанется. Я не стала ждать, когда меня заберут, сбежала из города. Сначала ехала автобусом, потом шла пешком.

Голодная и измученная однажды вечером постучалась в дом на краю деревни. Старушка здесь жила. У неё и осталась, – продолжала бабка Полина.

Катя подсчитала в уме и удивилась, что Усачиха и не старуха вовсе, получается, ей чуть больше шестидесяти.

— Старушка очень строгая была. Работала я у неё день и ночь. А она травы заготовляла, да снадобья варила. Меня многому научила, а что-то я и сама уразумела. Всем она говорила, что внучка я её. Прописала меня к себе. Тогда не строго с этим было. Через три года старушка умерла, а мне уже семнадцатый год шёл. Вот и живу я здесь с тех пор, почитай пятьдесят лет без малого.

— А семья, дети? Неужели нет никого у вас? – Катя слушала и понимала, что Усачиха взяла её к себе, потому что судьбы их похожи.

— Был у меня парень. Но родители его не позволили нам быть вместе. Колдуньей меня называли, говорили, что зельем опоила я его, приворожила. Отправили его подальше. Мол, на свадьбу заработать, на новый дом. Не вернулся он. Любила его очень. Больше не сложилось ни с кем. Так с тех пор и зовут меня колдуньей.

Катя смущённо отвела глаза.

— Да не тушуйся. Я не колдунья. Просто в травах разбираюсь, больным людям помогаю. Ведь из деревни не наездишься в город к врачам.

— А как же отвар, приворот… — Всё же спросила Катя, хоть не хотела вспоминать, как произошло их знакомство.

— Не хотела тебе говорить. – Усачиха прислушалась к стрекоту кузнечиков в траве. – Ничего я не делала. Отвар дала успокоительный, безвредный. Нельзя заставить человека любить. Грех это. Видела, что отговаривать тебя бесполезно. Так внушила себе, что нужен тебе только Василий, что сама поверила и в отвар, и в приворот. А во что веришь, то и получаешь. Заболела ты им, как в бреду не понимала, что делаешь.

Катя смотрела на Усачиху, не веря её словам.

— Слабый Василий. Не смог сопротивляться твоему сильному желанию. По своей слабости и гулял. А отвар тут ни при чём. Не делала я приворот. Грех это.

— А как же… Говорят, женщин вы избавляли от беременности? Разве это не больший грех, чем привораживать? Или врали? – спросила обиженная за обман Катя.

— Собака лает – ветер носит, а караван идёт. Люди сами не знают, что говорят. А когда не знают правды, придумывают разные небылицы. В деревне мужчины пьют, бьют жён. Бывает, женщины выкидывают. А в больницу в город не едут. Деток не с кем оставить. У одной их пятеро уже было. Кровотечение не прекращалось долго… — Усачиха замолчала. – Не нужно тебе ничего этого знать. Если есть на мне грех какой, так за него сама отвечу, придёт время. — Усачиха встала, давая понять, что разговор окончен. — Пора домой. Скоро Василиса проснётся. – Подняла торбу с травами и первая пошла по направлению к деревне.

Однажды, когда Усачиха ушла на очередную заготовку, а Катя с Василисой остались дома, в окно постучали. Катя выглянула и ахнула, выбежала на крыльцо.

— Мама!

— Что ж ты позоришь-то меня? А? Я ночей не спала, тебя кормила, обувала, а ты так отплатила матери за любовь и заботу? Или родная мать тебе опостылела, что ты её на колдунью старую променяла? – Мать кричала долго, поглядывая в сторону деревни, где из домов выходили любопытные, посмотреть бесплатное представление. Катя стояла красная от стыда, готовая провалиться сквозь землю. – Нет у меня дочери, так и знай! – Мать крикнула напоследок проклятье на головы неблагодарной Кати и её «нагулянного отродья» и пошла домой.

Долго слышались её крики на улице. А Катя спряталась за дверью, прижалась спиной к неровным прохладным брёвнам и прикусила до крови губу. «Кричала, обзывала, а не сказала: «Пойдём, доченька, домой». Слёзы брызнули из глаз. Катя кусала кулак, чтобы не зарыдать в голос. Но услышала плач напуганной криком Василисы, вытерла слёзы и пошла к дочери.

— Уезжать тебе надо. Погоди, вспомнят люди Василия и Надьку, повесят на тебя их смерть. Напридумывают всякого разного, не отмоешься. В город тебе надо. – Уговаривала Усачиха вечером Катю.

— Да куда же я с Василисой? Маленькая она. Как же?

— Я и не говорю, что прямо сейчас бежать. Пока лето — живите. Лето прокормит. Но девочка растёт, одежда нужна ей. Да и тебе надо о будущем думать. Не век же сидеть в четырёх стенах. В августе поезжай в город, найди работу, а можно и учиться, и работать. С Васильком я побуду. Не переживай. Справлюсь. А как устроишься, заберешь её, — рассуждала баба Полина.

 

Понимала Катя, что права она. Но, как страшно даже думать о неизвестном будущем, не то, что уезжать от доброй старушки. Вспомнила горькие слова матери о «нагулянном отродье», и сердце кровью облилось. И решила Катя уехать, да и время есть подумать, подготовиться.

Но не суждено было случиться задуманному. После прилюдного выступления матери, деревня будто проснулась. Потекли, как ручейки, сплетни, одна другой страшнее.

Наступил жаркий июль – самое время травами запасаться. Усачиха целыми днями пропадала в лесу. Да и ягоды пошли. Катя теперь старалась не оставаться одна дома. Но у Василисы резались зубки, капризничала. Катя пыталась её усыпить, ходила по комнате, укачивала, напевала колыбельную, когда за окном мелькнули тени. Тревожным набатом застучали за дверью тяжёлые бесцеремонные шаги.

В дверь друг за другом вошли две строгие чужие женщины, за их спинами маячил участковый. Василиса тут же заревела, выгибаясь на руках у Кати. А женщины что-то говорили, зыркали глазами по углам. Катя не слышала, не понимала, что происходит из-за крика дочери. Только когда одна вырвала из рук Василису, зашлась истошным криком, догадалась, зачем пришли.

Участковый ухватил её, не вырваться. Женщины быстро ушли, как убегают застигнутые воры, унося с собой захлёбывающуюся криком Василису.

Только тут смогла расслышать участкового, что кто-то сообщил в органы опеки, что Катя без мужа, не работает, и не имеет права растить дочку. Тыкал ей в лицо бумагой какой-то. Ничего не видела Катя из-за слёз, буквы прыгали.

Отобрали у неё дочь, лишили смысла жизни. Всё безразлично стало Кате. Позволила усадить себя в УАЗик. Когда проезжали по деревне, увидела в окно, что женщины с ребёнком входили в дом свекрови. Пример её матери, видимо подтолкнул родителей Василия к действиям. Потеряли сына, на его место решили взять внучку. А Катя не нужна им, чужая, из-за неё погиб сын.

Катя билась в дверь машины, кричала, но участковый прикрикнул, что в психушку её оформит за такое поведение. И вовек она не увидит дочь, если не замолчит. И Катя замолчала.

источник

Понравилось? Поделись с друзьями:
WordPress: 7.41MB | MySQL:65 | 0,275sec