Встречи в пути (рассказ) Т. Авраменко

Евдокия открыла дверь и включила свет в прихожей. — Вот и всё, Маркиза, — сказала она кошке, лениво потягивающейся навстречу хозяйке. — Последний раз пришла с работы. Сплю...

Евдокия открыла дверь и включила свет в прихожей.
— Вот и всё, Маркиза, — сказала она кошке, лениво потягивающейся навстречу хозяйке. — Последний раз пришла с работы. Сплю завтра до обеда. Спешить некуда. Будем с тобой ходить в парк на прогулки.
— Мур-р-р, — то ли согласилась, то ли возразила Маркиза.
Евдокия распаковала подарок, врученный ей сегодня самим Дмитрием Романовичем, редактором местного журнала «За честь мундира».

— Дорогая Евдокия Григорьевна! – начал он речь на корпоративе в честь проводов на пенсию своего зама. — От имени всего коллектива хочу поблагодарить Вас за многолетний труд, за неоценимый вклад в развитие и популяризацию журнала. Я знаю, Вы начинали, когда он носил гордое название «Факел» и цифра подписчиков была довольно скромная. После бешеных 90-ых журнал поменял концепцию: новые задачи, новое руководство, новые сотрудники в большинстве, и название «За честь мундира» ко многому обязывающее, наконец, абсолютно новое мышление. Но всё это Вам оказалось по плечу. Забудьте повод, по которому мы сегодня собрались. Слово «пенсионер» не для Вас. Считайте, что коллектив поручил Вам задание на дому. А чтобы не быть голословным, примите в подарок орудие производства.
Он открыл стенной шкаф и поставил на журнальный столик коробку с новеньким ноутбуком. Присутствующие дружно зааплодировали. На глазах Евдокии выступили слёзы.
Подарок был заслуженный. Евдокия Григорьевна отдала журналу сорок лет. В её трудовой книжке значилась всего одна запись места работы, менялись только должности. После журфака она была принята в отдел писем литсотрудником, потом в качестве корреспондента готовила репортажи, моталась по области в поисках материала. Работу свою любила, добросовестность и тактичность располагали к молодой сотруднице. В коллективе сложилось мнение: Дусе (так называли её в первые годы трудовой деятельности) можно поручить любой сюжет. Если кто-то не успевал сдать материал, ему давали совет:
— Подойди к Дусе. Поможет.
И вот Евдокия уже ведущий журналист союзного значения. Теперь география командировок шагнула за пределы не только области, но и республики. Чем только не приходилось добираться до места! Самое комфортное – поезд. Лежишь себе на полке и слушаешь, как попутчик изливает душу. Главное – не проболтаться, что ты журналист. Тогда человек готов выложить всё как есть. Что от тебя требуется? Выслушать, посочувствовать, дать совет. А дальше разъехались и забыли друг о друге. Именно в этом залог откровенности.
Последние годы Евдокия была заместителем главного. Уж как сегодня на корпоративе, сокрушался Дмитрий Романович:
— Евдокия Григорьевна! Дорогой Вы мой человек! Как же я без Вас? Без Вашей дальновидности? Без разумной осторожности?
Понимая, что начальник подвыпил, она забрала у него очередную рюмку с водкой и, зацепив вилкой колечко сервелата, поднесла ко рту. Дмитрий Романович стал усердно жевать. Вслед за колбаской отправился огурчик.
— Димочка, — она впервые назвала его по имени. – Я никуда не уезжаю. На меня всегда можешь рассчитывать. Ты третий редактор в моём послужном списке, и смею заметить без всякой лести — хороший редактор.
Евдокия приняла душ, надела пижаму, достала из книжного шкафа толстую тетрадку, хранившуюся за полным собранием сочинений Диккенса, и улеглась в постель. Никто её сегодня не потревожит. У супруга ночное дежурство на скорой. Дочка с мужем и детьми отдыхают в Египте. Дмитрий Романович как в воду глядел. Она не станет кухаркой и домработницей. Она будет писать. Вот он, материал, накопленный годами. Записывала, когда оргтехники в помине не было. Всё своей рукой да шариковой ручкой. Раскрыв тетрадь, Евдокия прочитала:
— Встречи в пути. Евдокия Радужная.
Псевдоним Радужная пришёл сам собой. Ей хотелось, чтобы рассказы, основанные на истории жизни случайных людей, были разнообразные и яркие, как цвета радуги.
— Прочитаю пару историй, а завтра начну работать: допишу, отредактирую и издам.
Открыв наугад, прочитала:
История о замолчавшей девочке
Я ехала в командировку на Урал. Журнал готовил праздничный выпуск к 40-летию со Дня Победы. Вся наша журналистская братия разлетелась по Союзу, собирая материал. Мне дали координаты ветерана Мирошникова Ивана Яковлевича, освобождавшего осенью 43-го наш город. Он проживал в Перми.
В поезде мне досталась верхняя полка. Но другого я и не ожидала от проходящего состава. На нижних надёжно обосновалась пожилая супружеская пара. Верхняя полка напротив пустовала. Поговорив из вежливости с попутчиками о том о сём, я наконец забралась к себе, натянула одеяло на голову и уснула.
Проснулась от того, что состав сильно дёрнуло. Полка напротив уже была занята. Подложив руку под голову, лежал мужчина. Он не спал. Глаза уставились в одну только ему известную точку. Сон мой улетучился. Зажмурившись, я стала наблюдать за новым пассажиром. На вид ему можно было дать лет 35. Вдруг, не глядя на меня, он произнёс:
— Вы не спите. К чему притворяться? Не лучше выйти в коридор и постоять у окна, понаблюдать за луной, ныряющей в ночные облака?
— Можно, — согласилась я. Профессиональное чутьё нашёптывало: «Мужику тошно. Необходимо выговориться». Оказалось, едет в Пермь к родителям.
— Смотрите, она бежит за поездом!
— Кто? – не поняла я.
— Луна! — и неожиданно выпалил: — А я ушёл из семьи.
— Бывает, — неопределённо ответила я. Это был один из моих приёмчиков. После такого ответа собеседник приступал к исповеди. Только слушай и запоминай.
— С Наташей жили хорошо. Любовь у нас… была, да, была, — повторил он, словно убеждая себя. – О детях мечтали. Года два не получалось. Потом бац, забеременела.
— Мальчик родится, назовём Сашей, как тебя, — говорила мне. – Любила. Но вместо Сан Саныча родилась Александра Александровна. Наташка рада, я тоже. Девочка к семье ближе. Росла дочура жалостливой. В песочнице, бывало, играют дети, паски лепят. У иных нет формочки, в плач. Наша подойдёт и свою отдаст. Домой идём, спрашиваю:
— Зачем пасочку отдала?
— Деечка плякала, — отвечает.
— Но это же хорошо, добрый ребёнок, делится.
— Вот-вот. Поначалу тоже так думали. Но как говорят поляки? Цо занадто, то не здраво. В первом классе училась. Приходит как-то из школы, плачет. Мы к ней: что да как? Рассказывает:
— Учительницу жалко. Мальчики её совсем не слушают. Она кричит на них, а они внимания не обращают. Тогда она указкой по столу. мальчики по классу стали бегать и язык показывать. Учительница села и заплакала. Мне было жалко её, и я тоже заплакала.
— Неужели такое возможно? – не выдержала я. – И что было дальше?
— Ничего особенного. Пошёл в школу, поговорил с пацанами по-мужски. Всё, как отрезало. Перестали озорничать. Был ещё случай. Зима. Холод собачий. Сашка из школы домой топает. На углу под магазином старушка милостыню собирает. Руки без варежек, пальцы задубели. Сашка варежки сняла, отдаёт, та не берёт, говорит: «Мамка заругает». А Сашка ей:
— Не заругает. У меня ещё две пары есть. И отдала.
— У Вас просто золотой ребёнок. Добрая, щедрая девочка, — похвалила я. – Почему из семьи ушли? Не вижу связи.
— Сейчас поймёте. Я к главному подошёл.
И он начал рассказ, а я буквально превратилась в слух.

 

Лето выдалось дождливым. Крыша времянки, которую мы снимаем, стала протекать в нескольких местах. Хозяин с ремонтом не торопился, а мне заявил:
— Вы живёте, вы и перекройте.
Как быть? Свободных денег нет. Подставляем вёдра, миски. Занял деньжат, купил пару рулонов толя, друг подогнал смолы. Дождавшись солнечного дня, полез на чердак. Места течи были давно намечены. Вдруг почудился писк. Нет, не почудился, на самом деле пищал котёнок. Я его нашёл в тряпье. Маленький, дрожит, сам беленький, а под шейкой на грудке чёрненькое пятнышко, словно природа кисточкой мазнула и кончик хвостика с такой же отметиной.
Принёс в дом. Сашенька обрадовалась. На ручки взяла и уже не выпускала. Наташа налила в блюдечко молока, потыкала котёнка носом. Он как распробовал, набросился, всё вылакал. Потом жена сделала ему санобработку. Оставили. Сашульке в радость. А Белёсик (так Сашка его прозвала) подрос, окреп, и такой забавный.
Только крышу засмолил, дожди закончились, пришла жара. За домиком у нас пара соток земли. Садим картошку, зелень разную. По осени перекапываем с навозом, удобряем землю. Сговорился с одним, привёз прицеп коровяка (это коровий навоз), а на нём мух уйма. Все такие крупные, жирные и зелёные. Белёсик стал ловить их: то лапой пытается ухватить, то зубами. Увы, всё напрасно. Он только к мухе — она от него. Саша стала помогать. Поймает муху в ладошку и котёнку в рот. Он муху проглотит и опять гоняется за ними. А дочка ему другую ловит. Оба довольные.
А где-то примерно через час такое началось! У котёнка открылась р_во_та, и всё зелёными мухами. Пошли су_до_ро_ги. Мы ничего не успели предпринять. Он вытянулся и затих. Саша как закричит:
— Почему он не шевелится? Почему не встаёт? Он у_ме_р?
Я возьми да ляпни:
— Мухами от_рави_лся и с_до_х.
— Не с_до_х, а у_ме_р, — Саша подбежала ко мне и стала бить кулачками по спине.
Я, как мог, успокаивал. Прибежала на крики Наташа, посадила Сашеньку на колени, обняла, что-то говорит. Саша вдруг замолчала, притихла. Я выдохнул, думаю: «Слава богу. Пронесло». А она подняла голову и выдаёт:
— Это я виновата. Я накормила ядовитыми мухами.
И пошла в дом. Как замолчала, больше ни слова не сказала. И понеслось! Жена меня обвинила, мол, копался в огороде, а за дитём не смотрел. Потом, накинулась, что привёз навоз. И так далее и тому подобное. Спать Сашу брала к себе, я перешёл в детскую. Но не это главное. Беда с дочкой. Не разговаривает. Осенью в школу, а мы по врачам. Говорят, стресс. Надо терпеливо ждать. Наташа ждать не хочет. Каждый день скандал. Таскает ребёнка по бабкам, экстрасенсам. Один заявил ей, что нужен ещё стресс, тогда Саша заговорит. Ну не дурак? Она от нового стресса может и разума лишиться. Почти полгода тянется. Перевели на домашнее обучение. Учительница приходит, общаются записками. И я решил: виноват – уйду. Еду к родителям, поживу с ними.
Александр закончил рассказ. Я понимала: надо что-то сказать. Жалко было девчушку.
— Знаете, я тоже читала, что стресс стрессом выгоняют. Вообще врачи правы, надо терпеливо ждать. Я уверена, Сашенька, заговорит. А теперь пора спать. К обеду будем в Перми.

Я проснулась от суеты и разговора. Пожилая пара готовилась к выходу. Стоянка была две минуты, и дама нервничала, что не успеют выйти. Мой ночной собеседник вызвался помочь. Подхватив два чемодана и сумку, он направился в тамбур. Хозяева вещей поспешили за ним. Я успела переодеться и складывала постель, когда сосед по купе вернулся. Он последовал примеру и отнёс бельё проводнику. Вернулся с чаем. Я достала булочки, которые испекла в дорогу. После ночных откровений Александр испытывал неловкость, и мне пришлось приложить усилия, чтобы разговорить его.
— Видите факел? – он показывал на окно. – Это начинается город. Факел от нефтеперерабатывающего завода. Приехали.
Пассажиров в вагоне оставалось немного. Остановка конечная. Никто не спешил, и мы вышли первыми.
— Папка-а-а!!! – пронеслось над перроном.
Я оглянулась. Девочка в шубке и шапочке с прыгающим помпоном бежала в нашу сторону и кричала:
— Папка!
Вот она запрыгнула на руки к Александру, обхватила за шею.
— Сашка… заговорила… А мама где?
По перрону спешила к ним молодая женщина в дублёнке. Она махала рукой и что-то кричала девочке. Подойдя к Александру, уткнулась в его плечо и сквозь слёзы прозвучало:
— Прости…
Я взяла такси и через полчаса была у ветерана.

— Пожалуй, ещё одну одолею и спать, — подумала Евдокия и перевернула страницу. Там был заголовок:
Чаша терпения.
— Так повелось, что в нашей семье слова «зять» и «тёща» не произносились, — начала свой рассказ Лана ЛЕОНИДОВНА. — Я уважала выбор дочери. В силу своей профессии (а работаю психологом в реабилитационном центре) разбираюсь в людях, парень действительно любит мою Леночку. На всякий случай сказала ей:
— Поглядим, каким он окажется.
Мы стояли в тамбуре, в купе было слишком жарко. Лана ЛЕОНИДОВНА Закурила и продолжила:
— Слово «зять» я намеренно исключила из своего лексикона. Когда заходила речь о нём при посторонних, говорила: «Наш Олег», тем самым подчёркивая позитивное отношение к новому члену семьи. Он же называл меня по имени-отчеству, а узнав, что полное имя по паспорту Светлана, имел неосторожность высказать Елене своё мнение:
— Почему Лана? Светлана звучит нежнее и наряднее.
— Тише. Мама услышит. Ланой называл её папа. Запомни, всё, что говорил он, непререкаемо.
— Я всё слышала. Ответом дочери осталась довольна. Своего Зураба я любила отчаянно, ревновала и от сумасшедшей ревности мучилась. Изо всех сил старалась, чтобы он не замечал. Да и как было не ревновать такого красавца! К тому же весёлого и общительного. В какой бы компании мы не появлялись, через десять минут Зураб становился центром внимания всех присутствующих, особенно женской половины.
Лана Леонидовна достала из сумочки фото. На меня глянули чёрные глаза, в лучиках морщинок пряталась улыбка, широкие густые брови и орлиный нос выдавали кавказца. Женщина погладила фотографию и положила в сумочку.
— К кому же больше ревновала? К Любочке из его группы? Эта девица вечно цеплялась к Зурабу. То дай конспект переписать, то зонтик почини, то у неё вдруг оказывался лишний билетик в кино или театр на премьеру. Нет, Любка не в счёт. Зураб сам, как мог, прятался от неё. И что она забыла на физмате? Ах, да! Как-то нам говорит:
— Девчонки! У нас в группе одни парни. Правда, затесались две барышни: одна деревенская, а ещё грузинка, та вообще не в счёт, ну и я. Представляете, какие горизонты открываются?
— Бедная Любка, не знала, что именно Софико и надо было опасаться. Да, Софико! Вот кто по-настоящему тогда тревожил меня. Зураб и Софико – земляки. Оба из Боржоми, учились в одном классе. Подозреваю, что Софико приехала поступать в наш город ради Зураба. И на лекциях они сидели рядом. Особенно злило, когда разговаривали по-грузински. Начинала Софико, но тактичный Зураб, если я была рядом, старался отвечать по-русски, чтобы я понимала, о чём идёт речь.
У Софико был день рождения. Она пригласила Зураба, а меня нет. Зураб отказался идти без меня. Тогда она между лекциями подошла ко мне с ухмылочкой и сказала:
— Раз так получается, приходи тоже. Делаю это ради Зураба.
Но и я не осталась в долгу:
— Только ради Зураба и приду. А так не хочется.
В выходной с утра я и Зураб отправились на рынок за подарком. Обошли все магазинчики, все лотки, ничего не нашли подходящего. Что нравилось мне, не нравилось ему. Что предлагал он, я отвергала. Договорились разойтись и искать отдельно. Он подарит своё, я своё. А встретимся на вечеринке.
И вот вся компания в сборе. Только Зураб задерживается. Решили: семеро одного не ждут. Вручили подарки, сели за стол. Я свой подарок придержала. Мы же договорились с Зурабом вместе дарить. Только староста группы толкнул речь, явился Зураб. По первой мы выпили, а вторую парни налили Зурабу как штрафную. Зураб произнёс тост, чокнулся с именинницей и достал из пакета подарок. Боже мой! Это была чаша граммов на триста, белая, разрисованная золотыми завитками, сплетавшимися в замысловатый узор. По центру картинка с изображением горной козочки и козла с закрученными рогами.
— Софико, дорогая! Дарю тебе эту чашу, выполненную в грузинском стиле, чтобы ты, где бы ни была, помнила о Родине. А будешь чай пить, меня вспомнишь.
— Замечательный подарок! – воскликнула Софико. – Теперь я буду пить чай только из этой чаши.
— Лана, а ты уже подарила свой подарок? – прикоснулся к моему локтю Зураб.
— Сейчас собираюсь это сделать, только не знаю…
— Понравится-понравится, — перебил меня Зураб. – Доставай, не томи. Народ выпить хочет.
И я поставила на стол… точно такую же чашу. Они были абсолютными близнецами. Гости удивились, зашептались.
— Зураб всё уже сказал. Лучше не скажешь. Будь счастлива, Софико, — промямлила я и плюхнулась на стул.
— Ты что, издеваешься? – набросилась на меня Софико. – Надумала посмеяться?
Я сама не могла понять, как возможно такое совпадение. А после обидных слов выскочила из-за стола и выбежала из комнаты. Зураб догнал меня на лестнице.
— Объясни, зачем ты это сделала. Ты следила за мной?
— Вот нечего делать! Зашла в посудную лавку, а там на витрине эта красота. Я сразу купила.
— Чудеса! А я купил в сувенирном. Мне тоже понравилась чаша. Я почему задержался, отдал выгравировать надпись. Бегал забрать, а мастер при мне заканчивал. Даже поругался с ним. Погоди, — Зураб задумался. – Получается, вкусы у нас с тобой сходятся? Это же здорово!
— Нет, не здорово. Получается у Софико теперь две чаши. Одна ей, а вторая тебе.
— Глупенькая! Зачем мне Софико, когда я люблю тебя!
— Любишь? – обалдела я. Зураб впервые признался мне в любви.
— А я разве не говорил тебе, что люблю? Не делал предложение?
— Не-ет, — я не поняла, что за шуткой он спрятал свою застенчивость.
— Тогда говорю сейчас: люблю и предлагаю руку и сердце. Хочешь, купим и себе такие чаши.
— У нас будут лучше, — сказала я и обняла его за шею.
Лана Леонидовна снова достала пачку сигарет, но я решила вмешаться:
— Может не стоит. Это уже третья.
Она послушно спрятала сигареты в сумочку.
— И побежали годы. Счастливые годы молодости, здоровья и любви. И вдруг горе на порог. Онкология – страшное слово. Смерть разлучила нас. Когда она явится за мной, я рассмеюсь ей в лицо и скажу:
— Ты отобрала его тело, но тебе не досталось главное: моя память, ежедневная, ежеминутная.
— Печальная, но красивая история, — вздохнула я.
— О! Это ещё не конец, — улыбнулась моя собеседница.
Я сделала вопросительный взгляд, что означало жду продолжение.
— Когда у меня возникли проблемы с желудком, — продолжила попутчица, — дочка сказала: «Мама, надо ехать в Боржоми к родственникам папы, попить настоящий боржоми из источника, а не из бутылок».
Идея мне понравилась, и я полетела самолётом. На следующий день моего приезда сестра Зураба позвала:
— Выйди во двор, к тебе пришли.
Я вышла. На лавочке под деревом сидела пожилая женщина в домашнем платье, подвязанном фартуком. Это была Софико. Мы обнялись и прослезились. Передо мной сидела совсем другая Софико, умудрённая жизнью женщина: и мать, и жена, и бабушка. Женщина, познавшая истину: порадуйся чужому счастью, и твоё найдёт тебя. Об этом говорила новая Софико. Мы проболтали почти до вечера. Расставаясь, она сказала:
— Не уходи. Сейчас вернусь.
Я глядела ей вслед. Она шла, прихрамывая, держась за поясницу. Видимо, терпела боли.
Вернулась Софико с двумя чашами-близнецами.
— Это твоё. В память о Зурабе. Хочешь — верь, хочешь — не верь, никто ни разу не пил из этих чаш. Я назвала их чашами терпения. Мне хватило терпения перестрадать вашу женитьбу, дождаться своей судьбы и принять страшное известие о смерти Зураба. Зла на меня не держи. Молодая была, негнутая. Жизнь пригнула малость и научила многому.
Потом повернулась и пошла со двора. А я почувствовала, как легко мне стало, почувствовала прилив сил и побежала звонить детям. Почему-то захотелось услышать голос Олега. Знаете, что я ему сказала?
— Привет, зять! Я по тебе соскучилась.
Мы вернулись в купе, а через час попрощались. Лана Леонидовна вышла из вагона и попала в объятия Елены и Олега, встречавших её.
Щёлкнул замок, и Анатолий Иванович вошёл осторожно, стараясь не шуметь. Дуся спала в любимой позе: ладошки под щекой, коленки подтянуты к животу, длинные волосы разметались по подушке. Анатолий Иванович выключил настольную лампу, поднял с пола толстую тетрадку. Из неё выпала ручка, заложенная вместо закладки. Евдокия открыла глаза.
— Давно пришёл?
— Только что. Ну и дежурство выдалось! Такое впечатление, словно люди ждут ночи, чтобы вызвать скорую. Как погуляли?
— Хорошо погуляли.
Супруг полистал тетрадь. На отдельных страницах задержал взгляд.
— Вижу, без работы не можешь. Понимаю. Только это, — он поднял вверх тетрадь, — уже устарело. Сейчас надо писать о другом. Время другое.
— Тогда почему сегодня читают Достоевского, Бальзака, Твена? Их время тоже ушло. А не напиши Толстой «Войну и мир», мы бы не узнали о чувствах Наташи Ростовой на её первом бале, о мыслях Болконского, смотрящего в небо Аустерлица.
— Ого! Ну ты замахнулась!
— Я не примазываюсь к великим. Я размышляю о времени. И знаешь, что понимаю? Время не стоит, оно идёт и проходит, и снова идёт, но уже для других. И эти другие захотят узнать, чем жило наше поколение: почему люди страдали, чему радовались, как любили, что ценили, над чем смеялись. Я не рассказы пишу. Я рисую наше время, только не красками, а словами.
— Пчёлка моя, убедила.
— Тогда я на кухню. Быстренько соберу завтрак, а потом…
— … я спать, а ты…
— а я за компьютер.

Автор: Тамара Авраменко

источник

Понравилось? Поделись с друзьями:
WordPress: 7.46MB | MySQL:67 | 0,315sec